Читать книгу - "История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье"

повсюду – и в Египте, и в Индии. Будучи убежденным почитателем индийской мудрости, он был крайне возмущен речью Теспесиона и взялся ее опровергать. Но эти жалкие препирательства утомили бы нас без всякой пользы.

После недолгого пребывания Аполлоний покинул гимнософистов, чтобы отправиться к истокам Нила. Он увидел лишь каскады, которые назвал истоками. Однако далее он признает и другие, над которыми властвовал демон, регулировавший правильный уровень вод реки.

В этой стране он нашел сатира, которого усыпил и сделал мудрым, дав ему вина. И Филострат не желает, чтобы в этом сомневались, ибо сам знал на острове Лемнос человека, чья мать часто принимала визиты сатира. Таково суждение и смысл серьезного историка Аполлония.

По возвращении из Эфиопии наш философ узнал, что Тит только что закончил Иудейскую войну взятием Иерусалима. Восхищенный умеренностью, которую молодой принц проявил после победы, он поздравил его письмом. Тит, не менее склонный, чем его отец, почитать Аполлония, пригласил его к себе в Киликию. В их беседах принц и завоеватель играл роль ученика, а философ сохранял тон превосходства. Не имея возможности или не желая сопровождать Тита в Рим, он оставил при нем своего заместителя – киника Деметрия, которому написал следующее: «Я передаю тебя императору Титу в наставники относительно того, как ему следует управлять». Этот факт трудно согласовать с историей, которая сообщает, что Деметрий был изгнан из Рима Веспасианом за дерзость и избежал смерти лишь благодаря презрению, которое император к нему питал.

Оставим эти нелепые сказки, среди которых, однако, нахожу достойный памяти и поистине прекрасный эпизод. Жители Тарса подали Титу прошение по вопросам, их крайне интересовавшим. Тит ответил, что вспомнит о них в Риме и лично представит их просьбы своему отцу. Этот ответ был благоприятным и любезным, но Аполлоний остался недоволен.

«Если бы я обвинил перед вами некоторых из них, – сказал он Титу, – в заговоре против вас и империи, в сношениях с иудеями, запертыми в Иерусалиме, как бы вы с ними поступили?»

– «Я бы казнил их на месте», – ответил принц.

– «Как же! – воскликнул философ. – Разве не позорно мгновенно мстить и медлить с милостями, самому решать о казни и ждать приказа для благодеяний?»

Тит был поражен этим упреком и немедленно удовлетворил просьбу тарсийцев.

Аполлоний, как я уже сказал, не пожелал сопровождать Тита в Рим. Впрочем, долгих путешествий у него уже не оставалось – его любопытство было удовлетворено. Он видел магов в Халдее, брахманов в Индии, гимнософистов в Египте; он видел Геркулесовы столпы и Кадис. Но его беспокойный характер не позволял ему осесть на одном месте. Остаток жизни он провел, странствуя из города в город, главным образом по Ионии и Греции. Я не стану прослеживать все эти небольшие перемещения. В его жизни остается лишь один важный эпизод, достойный рассказа – обвинение перед Домицианом. Но здесь нужно вернуться немного назад.

Я уже говорил, следуя Филострату [14], что Евфрат завидовал тому уважению, которым Аполлоний пользовался у Веспасиана. По словам того же историка, именно эта зависть, усиленная жаркими и непрерывными спорами между двумя философами, довела Евфрата до того, что он забылся и стал обвинителем своего собрата.

Впрочем, стоит заметить, что Евфрат, изображенный Филостратом как дурной человек, имеет в свою пользу весьма уважаемое свидетельство. Плиний Младший, знавший и общавшийся с ним долгое время, дает ему самые высокие похвалы. «Безупречная строгость его нравов, – говорит Плиний [15], – сочетается с величайшей мягкостью. Он ненавидит пороки, а не людей; он не порицает с высокомерием тех, кто ошибается, а старается исправить их».

Также стоит отметить, что в Евфрате нет и тени подозрений в колдовстве или обмане. Напротив, именно этим он и атакует Аполлония перед Веспасианом. «Любите, – говорит он принцу [16], – и следуйте естественной философии. Но ту, что претендует быть истолковательницей богов, отвергните, ибо те, кто ее проповедует, наполняют нас тщеславной гордыней, рассказывая множество ложных и нелепых вещей о Божестве».

При таком взгляде Евфрат имеет преимущество перед Аполлонием; но в вопросе бескорыстия Аполлоний, согласно свидетельству его историка, берет реванш и значительно превосходит Евфрата. После совещания, которое Аполлоний, Дион и Евфрат имели с Веспасианом по поводу его восшествия на престол, император пожелал щедро их вознаградить и обещал дать им всё, чего они пожелают. Аполлоний ничего не попросил. Дион сделал просьбу более благородную, чем даже бескорыстие его собрата: он умолял императора отпустить молодого человека, оставившего занятия философией ради военной службы и желавшего вернуться к прежнему призванию. Но Евфрат попросил денег для себя и своих друзей, что вызвало со стороны Аполлония едкий упрёк: «Как! В то время как у вас было столько вещей, о которых можно было просить императора, вы советовали ему демократию!»

Евфрат попытался отомстить, настроив, как я уже говорил, гимнософистов против Аполлония. Когда последний вернулся, ссора между двумя философами разгорелась с неприличной яростью. У нас есть письма Аполлония к Евфрату, каждое из которых оскорбительнее предыдущего. Он нападает на него и в этих письмах, и в некоторых других, не только за корыстолюбие, но и за нравы. Он упрекает его в развратной связи с неким Бассом, которого обвиняет в том, что тот хотел его убить, после того как отравил собственного отца.

Евфрат, раздражённый, как можно себе представить, перестал сдерживаться и донёс на Аполлония Домициану. Он обвинил его в колдовстве и мятеже. Первое обвинение он доказывал необычностью его одежды и образа жизни, лёгкостью, с которой тот позволял называть себя богом, а также историей с эпидемией в Эфесе. Что касается второго, он утверждал, что Аполлоний подстрекал Нерву и нескольких других сенаторов к заговору против императора и что он совершил отвратительное жертвоприношение, зарезав ребёнка, чтобы по его внутренностям узнать будущее и найти способы успеха заговора.

История защиты Аполлония полна вымысла и содержит столько нелепых и явно ложных обстоятельств, что есть основания сомневаться во всём рассказе. Тем не менее, я вынужден изложить вещи так, как их преподносит Филострат [17], не ручаясь ни за что и не требуя доверия даже к тому, что я не буду прямо опровергать.

Факт связи Аполлония с Нервой и другими сенаторами был правдой: он даже не слишком осторожничал в своих речах, и при свидетелях у него вырывались мятежные слова, выражавшие желание видеть империю освобождённой от невыносимого гнёта Домициана. Этот принцепс, предупреждённый о заговорах против него, но не имея полных доказательств, сослал, как я уже говорил, Нерву в Тарент, отправил Сальвидиена и Руфа на острова; а чтобы полностью раскрыть всю тайну, он приказал проконсулу Азии арестовать Аполлония и доставить его к нему. Наш философ, благодаря откровению, узнал о приказе, направленном против него, ещё до того, как проконсул получил известие, и немедленно отправился в Рим. Ему было бы легко, как он потом хвастался, исчезнуть и укрыться в странах, где доносы не имели силы; но в таком случае он бросил бы своих друзей, против которых его бегство стало бы уликой. Именно из этих благородных побуждений он бросился в самую гущу опасности, невзирая на уговоры киника Деметрия, которого встретил в Путеолах и который горячо убеждал его спасаться.

Как только он прибыл в Рим, Касперий Элизий, префект претория, знавший его в Египте и сохранивший к нему привязанность и даже уважение, но вынужденный скрывать своё расположение из страха навлечь на себя подозрения, приказал схватить его и привести к себе. Его должность позволила ему устроить тайную беседу с обвиняемым, которому он сообщил суть обвинений и дал советы о линии защиты. После этого он отдал его под охрану офицера до дальнейших распоряжений. Через некоторое время Аполлония перевели в тюрьму, но так, что он сохранял свободу передвижения, прогулок и общения с кем пожелает. Он жил в тюрьме по своему обычаю, беседуя с другими заключёнными, давая им философские советы, как облегчить свою участь, и разговаривая с Дамисом, который оставался ему верным спутником, обо всём, кроме своего дела,